cyn_u3_monopa

Category:

Мариморич

Мариморич - автор и соавтор нескольких десятков изобретений
Мариморич - автор и соавтор нескольких десятков изобретений


На этот раз - не рассказ никаким боком. 

Просто вспомнить должен.

Не могу не вспомнить. И не рассказать о нем не могу.

Мне это важно: помнить о нем.

Александр Емельянович.

Сегодня - второго марта - ему сто семь лет исполнилось бы. 

Сто семь! На минуточку.

Мужик был.  

Бывают такие. 

Есть люди хорошие. Есть плохие. А есть - свои. 

Нет, с большой: Свои.

Встречали таких, наверно: входит незнакомый - и сразу все улыбаться начинают, разливать, анекдоты рассказывать.  

Всеми потрохами чуют: Свой пришел. 

Хороший, плохой? Да холера его знает. Свой же. Родной. 

Будто не пришел, а вернулся. Будто только его и ждали.

Фамилия у него смешная была: Мариморич.  

Тощий, длинный - под два метра. 

Одна рука плоховато работала. И на ноге сзади шрам от задницы до подколенки.

К.-Бугаз 1974 Слева направо: А. Е. Мариморич, мой дедушка и я
К.-Бугаз 1974 Слева направо: А. Е. Мариморич, мой дедушка и я

Емельяныч уже тогда старым пердуном был. Он же 1911 года рождения.

А я — пацан лопоухий. 

Что у нас могло быть общего? 

А было. Ему было со мной интересно. 

По-настоящему. 

С детьми в таких вещах не придуришься: сразу расколят.

И взрослых торкало.

Смахивает, потому он всем и был Своим, что ему с каждым интересно было. Не плевать, кто чем дышит.

Слушать умел. А сам рассказчик был - хорошо, у нас Одесса, а не Гаммельн. Там бы за ним все крысоловы с дудками как привязанные таскались.

Дедушка работал с Емельянычем в Политехе. 

Они дружили. 

Мариморич дружил со всеми, но с дедушкой - особо. Отдельно.

Когда дедушка его к нам на дачу вытаскивал - это был праздник. Для всех. А уж для меня-то!..

Он мне (младшему школьнику!) на пальцах объяснил, как работает волновой двигатель. В шахматы научил играть, а не фигурами по доске елозить. Рассказал о птицах и рыбах. А главное - за жизнь.

А жизнь у Мариморича вышла та еще. 

Взрослые старались не потревожить, не напомнить. Берегли.

Правда, бывали взрослые глупые, те к нему лезли с расспросами.

Александр Емельянович от таких одной левой отшучивался. 

Те ему прощали свое злое, дальше грызущее любопытство: Свой же. Терпели.

Только я был не умным взрослым. Даже не глупым взрослым. А наглым пацаном. 

Я не терпел. Вгрызался в него мертвой хваткой. С чавканьем, по уши. Как клещ.

Клеща хоть выкрутить можно. А меня хрен выкрутишь.

- Расскажите. Ну, расскажите. Расскажете, а?

К.-Бугаз 1974. Междупланетный шахматный турнир.
К.-Бугаз 1974. Междупланетный шахматный турнир.

При каждой встрече я в него въедался. 

В конце концов, он плюнул и стал по чуть-чуть рассказывать. Дешевле было рассказать, чем от моего нытья отбрыкиваться.

- Да какой я фронтовик? Я ж полгода повоевать успел только. Потом, дурак, попал под артподготовку. Не вовремя задницу из окопа выставил. Очухался уже у немцев. До конца войны в концлагерях проторчал.

Через пару его приездов сидим мы с Мариморичем на пару посреди Днестровского лимана на козлах. Бычков на рачка ловим.

От лимана речкой пахнет. С берега - дикими маслинами тянет: доцветают; запах у них сладкий, тягучий.

Вижу, размяк Емельяныч, засмотрелся на солнечные блики на ряби, на то, как "Ракета" от Морской в Белгород через лиман летит, режет воду, как нож масло.

Давай дальше Мариморича потрошить. 

Он от летней благодати поплыл, от меня отбиваться сил нет. Нехотя начинает:

- Я сначала в немецком лагере был. Да что тут рассказывать, лагерь и лагерь. Рабочий. Если бы кормили и не издевались - вообще хорошо было бы.

- А потом меня румынам подарили. 

- Немцы румынам очень много наших военнопленных отдали. Вроде как за особые заслуги румын в Транснистрии. За то, как эти гниды из одесситов кровь пили. А, гори они синим пламенем, гады!

- Так румынский концлагерь - то еще счастье, я тебе скажу. За любое нарушение - карцер. А карцер у них был - что-то вроде дощатого шкафа с дырками. 

- Тебя туда заталкивают и запирают: на сутки или больше. А надзиратели со скуки через дырки палками лупят. 

- Шкаф такой, что ни сесть, ни повернуться. Стоишь, как дурак. Больно: от неподвижности все тело сводит. Когда шкаф открывают потом - выпадаешь, как деревяшка.

- Да ладно, что там рассказывать, обычное дело. Ты глянь лучше, какая тут красотища. Во, смотри, а это кто бежит?

- Водомерка же, - снисходительно обясняю я.

- Смотри ты, - восхищается Емельяныч, - по воде бегать умеет. Вот тебе и насекомое! Знаешь, есть такая новая наука: бионика.

- А лагерь, он... - пытаюсь я вывернуть разговор обратно.

Но Мариморич только вздыхает:

- Да лагерь и лагерь, давай лучше про что-то интересное. У тебя, говорят, любовь новая?

- А вы откуда?.. - удивляюсь я.

- Что я, вся Одесса в курсе. И как она? Красивая?

- Или!  

И я вываливаю на несчастного Мариморича... ну, все то, что влюбленные идиоты любого возраста вываливают на всех, до кого только могут дотянуться.

Как-то на День Победы он к нам на Комсомольскую зашел. 

Посидели, отметили.

Потом меня спать отправили: в школу завтра. 

Я свое кресло разложил, завалился. Тут же рядом: комната ведь одна, да и та в коммуналке.

К.-Бугаз 1974.
К.-Бугаз 1974.

А дедушка, бабушка и Емельяныч включили настольную лампу, свежий чай заварили, сидят дальше, говорят тихонько.

Думают, я дрыхну.

Ага, щас!

Дедушка с бабушкой свою войну вспоминают: они с первого до последнего дня прошли, там, - в Кронштадте, - и познакомились.

Лежу с закрытыми глазами. 

Слушаю, как позвякивают чайные ложки, как поскрипывают стулья, как говорят полушепотом.

- Я ведь в сороковом призвался. А демобилизовывать с флота только в сорок шестом стали. Вот и считай...

- А я в Одессу осенью сорок пятого уже вернулся, - виновато говорит недовоевавший Емельяныч. - Вы-то воевали все, а я...

- С ума сошел, - строго обрывает его бабушка. - Такого ты нахлебался... Кто тогда герой, если не ты?

- Герой... - горестно хмыкает Мариморич, тихо звякая ложкой.

- Герой. А шё? Или ты шлемазл? - изображает биндюжника мой говорящий на чистейшем русском дедушка, - я таки вас умоляю, перестаньте среди здесь сказать этих своих глупостей!

- Это я вас умоляю! - охотно включается в игру Емельяныч. - Не лезьте к мине со своим героическим халоймисом!

Они посмеиваются. 

Потом на пару минут наступает тишина.

Слышно, как под нашим балконом едут по Чкалова машины.

Балконная дверь открыта, и к запахам бабушкиных деликатесов домешивается уютный аромат нагретого асфальта.

- Очень там страшно, да? - вдруг серьезно то ли спрашивает, то ли утверждает дедушка. - Да один твой день там похлеще всей нашей войны, наверно.

- Там? - удивленно переспрашивает Мариморич и задумывается.

Я слышу, как звенит надо мной комар. 

Скоро он замолкает и я чувствую на щеке его маленькие ножки.

Шевелиться нельзя. Нельзя, чтобы взрослые поняли, что я до сих пор не сплю.

Щека начинает дико чесаться. 

Я вспоминаю Муция Сцеволу... точнее, я вспоминаю Сашу Яновскую из книжки "Дорога уходит в даль", которая вспоминала Муцию Сцеволу - того, что беседовал с царем Порсеной, положив правую руку в огонь - и лежу бревном, сцепив зубы.

- Страшно потом было, - решается Емельяныч.

И он начинает рассказывать. Неохотно, медленно - будто ковыляет, цепляясь ногой за ногу.

- Никому никогда не говорил. Даже дочка не знает. Да и хрен кому такое расскажешь. Ладно, вам можно...

Он надолго замолкает. Сопит, поскрипывает стулом, допивает чай.

- Страшное на фильтрации было, - наконец продолжает Мариморич, и снова молчит.

- В фильтрационном лагере? Так плохо? - осторожно спрашивает дедушка.

- Да нет, что ты, - отмахивается Емельяныч, - не в самом лагере. Там-то рай был. Кормили хорошо, бараки теплые, целый день ешь да спи. Даже лечили.

- Долго ты там?

- Пять месяцев. Наши как освободили - туда отправили. А как иначе? Тогда столько погани пыталось с нами вместе в Союз просочиться - мама не горюй! Полицаи, бандеровцы, власовцы, дезертиры, перебежчики, прибалтские фашисты... Вот всех и проводили через фильтрацию: разбирались с каждым, что за швыцар. Я не в обиде, все правильно было. А можно еще чашку? Спасибо, Шура, отличный чай у вас.

К. Бугаз 1978
К. Бугаз 1978

Я лежу не шевелясь и слушаю, как он размешивает сахар. 

От неподвижности начинает побаливать бок, и я начинаю смутно представлять, каково было Емельянычу простоять несколько суток в карцере-шкафу.

- Вы ж помните, как мы в войну говорили? Ну, что фашистам глотки зубами рвать будем. Ну, вот оно...

Спотыкаясь на каждом слове, то и дело подолгу замолкая, Емельяныч рассказывает самую страшную свою историю. Из тех, о которых никогда никому не говорят. Что стараются не вспоминать.

Как подслушали они случайно хвастовство бандеровца, который уже успешно обжулил СМЕРШевцев и вот-вот должен был освободиться.

- И ведь я всяких фашистов видел, три лагеря прошел, но чтоб такое... Слышали бы вы только, как эта гнида смаковала, вспоминая, как он баб и детей резал. Знаете, вот немцы - нацисты, погань, мусор человеческий. Но это... это вообще не человек.

Емельяныч рассказывает, как их компания решила, что этого бандеровца нельзя оставлять жить.  

Как пытались они пронести в барак булыжник, но охрана нашла его на шмоне.

Как глубокой ночью встали они впятером и пошли давить скота голыми руками.

Как смешно и нелепо боролись они, бессильные лагерные доходяги - скелеты, с крепким мордоворотом, но все-таки каким-то чудом не дали ему заорать. 

Как долго пытались задушить его. 

И как потом один из них вдруг вгрызся несколькими оставшимися цинготными зубами в горло бандеровцу...

В лагере потом провели следствие, но виновных так и не нашли. 

А через пару недель пришли документы, и Мариморич поехал домой.

Такая вот немудрящая история. Такое время. Такие люди.

Всю ночь потом мне снились война, беда, фильтрационный лагерь - и пять полумертвых задохликов, поднявшихся для Возмездия.

А как-то летом мы с Мариморичем валяемся на пляже.  

Я зачерпнул горсть песка и таращусь на него. 

Каждая песчинка не похожа на другую. Каждая - сокровище. Вселенная. Мироздание. На каждой из них я бы с радостью согласился жить.

Хотя нет, не согласился бы. Есть дела здесь. 

Ленка. Девочка с разноцветными глазами. Девочка-песня. Смысл моей жизни.

Я лежу и думаю о том, как мы вырастем, как женимся, как состаримся вместе. 

Двенадцать лет - возраст провидцев и стратегов.

- Александр Емельяныч, а вы любили?

Он долго молчит, задумчиво глядя на пену и чаек.

- Любил? Еще как любил.  

В последнем - румынском - концлагере Емельяныча, за отдельной колючкой, стояло два женских барака.

За какое-то нарушение Мариморичу дали пять суток карцера.

- А пять суток в том чертовом шкафу, без еды и воды - это хана. С гарантией, - объясняет Емельяныч.

- Стою, смотрю наружу: шкаф-то дырявый, щели одни. Стою сутки. Стою двое. Третий день - уже поплыл. И тут в женской части колонна баб идет. И вот ты не поверишь, но я одну там увидел - и влюбился. Аж до печенок.

Мариморич садится, что-то разглядывая в прибое.

- И знаешь, такая злость разобрала. Только влюбился - и помирать надо. Вот фиг теперь помру. Всем румынам назло жить буду. Стою, и все думаю, как мы с ней встретимся. Как в Одессу ее привезу.

- И выжили? - восхищенно ахаю я.

- Нет, - фыркает Емельяныч в ответ на мой дурацкий вопрос.

- А дальше? - подгоняю я его.

- Дальше? А дальше нас освободили. Через пару дней буквально.

Он снова замолкает, продолжая смотреть на воду.

- И?.. - подталкиваю его я.

- Тут же за колючкой нарвал я каких-то чахлых цветов - и в женские бараки.

- Смотри, это что там? - вдруг тычет он пальцем в сторону прибоя.

- А дальше?! - возмущенно ору я.

- А дальше - ничего, - отмахивается Емельяныч. - Несколько часов я там протолокся. А ее так и не узнал. Я же ее видел мельком, издали, и то в полоборота. Всех обошел - не та, да и все. Что ты будешь делать?

- Ааа... - разочарованно хмыкаю я. - Да какая же это любовь?

- Как это "какая"? - возмущенно переспрашивает Мариморич. - Если бы не любовь, я бы в том шкафу остался. Она мне жизнь спасла, любовь эта.  С первого взгляда - самая настоящая. А ты - "какая?"...

Он встает, всматриваясь в прибрежные волны. 

Принюхивается, крякает и поднимает лежащую рядом рубашку.

Я тоже вскакиваю и хватаю свою, потому что вижу теперь и сам: на море - замор.

Черное море на глубине - мертвое. Из-за того, что вода у дна насыщена смертельным сероводородом.

А иногда сероводород поднимается выше. 

Тогда все морские обитатели, спасаясь от него, жмутся к самому берегу. Это у нас называют замором.

Мы с Емельянычем заходим по колено в воду, ставшую сплошным рыбным месивом, и зачерпываем полные рубашки бьющегося, трепещущего тугого серебра.

Я думаю о любви. О жизни. И о Ленке - девочке с разноцветными глазами.  

Пытаюсь вспомнить: с первого ли взгляда полюбил ее.  

Почему-то мне это кажется дико важным.

Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.